Варвара Соколова пришла в себя на мокром камне у чёрного моря, с верёвкой на запястьях и чужим именем в ушах. Ещё минуту назад — или год назад, она не знала — она ругалась с диспетчером и пила холодный кофе после смены скорой помощи. Теперь викинги в грубой шерсти смотрели на неё как на падаль у колодца, а рыжебородый мужчина тащил её к воде, чтобы утопить за колдовство. Она кричала, что её зовут не Лив Торстейндоттир, что она фельдшер, что она не верит в ведьм. Ей ответили ударом. И всё же кто-то остановил толпу — не из милости, а из нужды. У ярла Эйрика умирал ребёнок, и даже ведьма, которую боги не взяли, стоила риска.

Эйрик не верил ей. Не отпускал верёвку. Смотрел так, будто она сама насылала болезнь, чтобы потом героически её изгнать. В доме ярла Варвара оказалась врагом для всех: для старой знахарки Торы, чьи отвары она запретила, для жреца Хравна, который слышал ложь в каждом её слове, для людей у очага, которые шептались о ведьмином следе. Но ребёнок дышал. Потом — замер. Потом снова дышал, уже благодаря её рукам, воде и приоткрытой двери, через которую выветрился дым. Каждое спасение делало её полезной и опасной одновременно. Каждый шёпот за спиной напоминал: в этом мире лекарка без родословной — всё равно ведьма, просто пока невыгодная для сжигания....