Сюрейя должен был смириться. Его отец отказал в пятидесяти лирах на ялы у Босфора, и молодой человек вернулся в семейный особняк среди виноградников, где апрельская жара превращалась в дымку, а вечера тянулись в полусне за шторами. Он вымещал обиду на Суад, на сестру Хаджер, на всех, кто оказался рядом. Но Суад, выросшая в атмосфере родительских ссор и знавшая цену тишине, терпела, пока однажды не написала отцу письмо. Когда няня привезла деньги, трое — Сюрейя, Суад и их друг Неджиб — тайно арендовали дом у самой воды и исчезли из виноградников, оставив семью в недоумении.

Босфор подарил им то, чего лишала провинция. Сюрейя просыпался от солнца, «чистого и свежего, как юная девушка», и выходил с Суад на балкон, где море билось о калитку, а ветер нёс запах пены. Неджиб, приезжавший к ним, видел, как эти двое держались за руки, спорили о поездках в контору, краснели и грозили друг другу пальцем — и всё это было языком, который он сам никогда не понял. Он привык к другим женщинам, к поверхностным увлечениям, к броне собственной философии, но здесь, в доме цвета слоновой кости, чувствовал себя гостем в чужом счастье....