Андре Бретон и его единомышленники потеряли веру в то, что поэзия может существовать вне битвы. Они лишились иллюзии, будто автоматическое письмо и гипнотический транс — достаточное оружие против цивилизации, которая превращает воображение в товар. Когда в 1925 году они требовали открыть тюрьмы и распустить армию, это звучало как безумие. Спустя десятилетия безумие оказалось по ту сторону: тюрьмы расширились, армии обзавелись ядерными арсеналами, а желание, некогда подавляемое целомудрием, теперь эксплуатируется тиранией рынка с куда большим цинизмом. Сюрреалисты остались без привычного противника — морального лицемерия — и обнаружили, что бороться с обнажённой жадностью куда сложнее, чем с запретами.

Бретон был человеком, который не умел отступать от собственных ожиданий. Его слабость — в неспособности принять частичную победу. Для него сюрреализм либо меняет жизнь целиком, либо не имеет права на существование. Эта неуступчивость делала его невыносимым союзником и незаменимым вождём. Он требовал от поэтов не стихов, а свидетельств о внутреннем огне; от художников — не картин, а разломов в антропологической конструкции. Когда друзья уходили в коммунистическую партию или возвращались к буржуазному уюту, он оставался на том же месте, продолжая искать в сновидениях рычаги для подрыва действительности. Его упрямство роднило его с теми умалишёнными, чьи фантазии он защищал от психиатров, — отказ признавать границу между нормой и безумием....