Рейна решает, что розовая кровь в её фильме — не каприз, а способ сделать смерть своей. Она лежит на кафельном полу в квартире однокурсника, пока тот водит по её щеке латексной перчаткой, и чувствует, как искусственная жидкость сочится из бутафорской раны на шее. Тринадцать часов съёмок, пятый дубль, аллергия на глиттер в гриме. Когда она наконец произносит слово «снято», в комнате вздыхают с облегчением, а она думает лишь о том, что настоящий убийца, которого полиция не замечает, никогда бы допустил такой посредственности.

Рейна приехала в Крессвелл не ради диплома. Она приехала искать отца, который умер, так и не став ей отцом, — ищет среди архивов и чужих фотографий то, что мама увела с собой в могилу. Она снимает фильмы о мёртвых, потому что мёртвые не уходят: они остаются в кадре, в позе, в розовых чернилах, которые она сама себе выдумала. Она неудобна окружающим — слишком прямолинейна в спорах, слишком увлечена трупами, слишком не похожа на девушку, которая перевелась в элитный университет, чтобы найти друзей. Её соседка по комнате выросла в богатстве, её однокурсники снимают для лайков, а она тратит последние деньги на воссоздание чужих смертей и ждёт от полицейского, который в неё влюблён, новых снимков с мест преступлений....