Мира стоит в пустом свадебном салоне, поправляя фату на манекене, когда зеркало отказывается отражать платье. Вместо молочно-белого шлейфа — пустой манекен. На пальцах остаётся серебристая пыль, едва светящаяся. Потом в подсобке падает коробка, и внутри на бархате лежит венец из ночного металла с прожилками, похожими на трещины в замёрзшем озере. Мира протягивает к нему руку не потому, что хочет. Потому что венец зовёт. Салон исчезает. Под ногами оказывается чёрный камень алтаря, над головой — небо с двумя лунами, одна из которых треснутая, с серебряной раной через весь диск. Серебряные маски срываются к ней, и чья-то тень ударяет её первой.

Мира не верит в свадьбы. Она продаёт платья другим, потому что знает цену красивым обещаниям — мать тоже верила в белое платье, а потом остались долги и чемодан у двери. Теперь Мира оказалась в чужом мире, одетая в то самое платье, которое душило её в салоне, и венец на голове, который она не выбирала. Её не спрашивали. Её призвали. И она уже понимает: здесь её хотят как ключ, как жертву, как символ — всё, кроме человека. Это знакомо. Она умеет злиться. Злость не бросает и не умирает от рака в больничной палате....