Деверика стоит на пристани, прикидываясь человеком, и ей почти удается не выдать себя. Порт пахнет гнилью водорослей и рыбой, матросы в промасленных рубахах перекатывают бочки, чайки кричат над головой. Она только что отрастила себе ноги по бартеру у морской колдуньи и готова погулять по суше пару часов, не больше. Но кто-то хватает ее за запястье стальным капканом, и она оборачивается — златокудрый смазливый тип в бархатном камзоле, расшитом золотом, смотрит на нее с выражением вселенского обожания. Это принц Стоян, которого она неделю назад вытащила из воды и спела ему песню, пока он лежал без сознания. Она была уверена, что он не слышал. Оказалось, слышал. И запомнил. И теперь несет ее сквозь толпу к шикарной карете, а она немая — голос остался в перламутровом флаконе на шее у Ункулы как плата за ноги. Деверика дергается, пытается вырваться, но он только сжимает пальцы крепче и улыбается так, что этой улыбкой можно освещать маяки.

Она морская принцесса с отменным любопытством и плохой привычкой попадать в переделки. Отец поговаривал, что любопытство ее до добра не доведет, и пока что он прав каждый раз. Деверика хотела просто посмотреть на людей, вдохнуть воздух, походить по твердой земле — и вернуться до отлива. Вместо этого она оказалась в замке, заперта в башне, с обедом из сородичей-крабов и перспективой стать невестой похитителя. Стоян воспринимает ее молчание как благоговейный трепет, ее жесты — как застенчивость, а попытку укусить его за ухо — как игру. Она бьет его кулаком в плечо, а он готов принять ее любой, даже с такими предпочтениями. Деверика понимает: этот принц не просто придурок, а придурок со специфическими вкусами, и бить его бесполезно — он романтизирует даже оплеухи....